О грязи...

У меня было открытие… про нужность… говна… и нахождения себя там… и… про то… что только принимая себя там… можно принять себя...

это все сложно передать… но смысл близко...

 

«Я лежал, руками вцепившись в мерзость по краям канавы, лицом в вонючую жижу. Я выдернул голову из пресыщающей хватки земной тверди, изрыгая дрянь из носа и рта, давясь, сплевывая и отфыркиваясь, избавляясь от плотной ледяной слизи. 

Я начал кашлять и плеваться и взглянул вниз на бурый клей из мульчи и земли, куда погрузились мои руки; темный прилив поднялся и покрыл их целиком – виднелись одни запястья, бледные на фоне илистого водоворота, а под ряской ладони месили податливую, мягкую, тепловатую слякоть, которая внезапно стала будто плоть.

Наконец стало легче дышать; уверившись, что прямо сейчас не умру и серьезно не покалечен, я огляделся. Я смотрел на хлещущие дождевые струи, на блестящий распухший изгиб откоса канавы, обрамленный промокшей насквозь полосой тяжелой поникшей травы, на темно вздымающиеся деревья, что высокомерно возвышались надо мною, на тонкие прозрачные дождевые вуали – они по-прежнему струились и рушились сквозь мокрый лес, – на шелковистые ручейки, бегущие по мерцающим рукообразным корням, выглянувшим из землистого берега, и по тропинке – грубым холодным потом земли.

Отчего-то я начал смеяться. И снова закашлялся, но все-таки я смеялся, рыдал, тряс головой, а потом шлепнулся вперед в серовато-бурую тину, отдался ей, притворяясь, будто плыву в ее клейких объятиях, подгребал ее под себя, стискивал пальцами, втягивал в рот, размазывал по лицу, пил. Я начал сдирать с себя промокшую одежду, влажно извиваться, выбираясь из нее, отбросил ее прочь, полураздраженный, полувозбужденный ее надоедливым, цепким сопротивлением, и наконец остался голым в холодной грязи – я катался в ней, точно пес в навозе, озябший, окоченелый, но смеясь и рыча, втирая эту слизь в тело, возбужденный ее вязкой лаской; холод и влага проигрывали бой моему разгорающемуся жару, и вот уже я стоял на коленях в канаве, полосатый от грязи, и – впервые в жизни – мастурбировал.

Выплеска не случилось, нечистоты остались чисты, и я не воссоединился истинно с землей, но после сухого и яростного оргазма, с теплым сиянием между бедер, все отдающимся во мне, я оделся, дрожа и проклиная крупчатую гладкость влажно сопротивлявшейся одежды. Ругался я теперь более цветисто; словами, что подслушал несколько месяцев назад у садовников, и эти саженцы лишь сейчас укоренились в моей душе и выкинули бутоны на совершенно нечистых теперь губах.

Когда я вернулся в замок, дождь почти рассеялся; я поддался ухаживаниям слуг, добродушным воплям и деловитому сочувствию Матери, с радостью окунулся в теплую ванну с паром, нырнул в пушистые полотенца, в облака пахучего талька и сладкий аромат одеколона, позволил одеть себя в хрустящую чистую ткань; но теперь я носил в себе нечто иное, нечто чуждое, точно вода с песком, проглоченная в канаве, медленно текла по организму, отчасти становясь частью меня.

Жижа, грязь, слизь, почва, сама земля и вся ее склизкая копрологическая неуклюжесть оказались источником наслаждения. В освобождении таился экстаз, в сдержанности – награда превыше самой радости воздержания. Оставаться отстраненным, незапятнанным, держаться на расстоянии от нечестивого мергеля жизни – после этого финальное объятие, приятие и обладание им, этим главным сокровищем, становились сладчайшим, даже блаженно острым наслаждением.

Думаю, с того дня Мать стала смотреть на меня иначе. Я знаю, что ощущал себя иным – не тем мальчиком, что отправился на прогулку. Я старался быть вежливым и учтивым, как того хотела Мать; в ее обществе или в обществе ее знакомых, на чьи доносы — жалобы или похвалы – она полагалась, я надевал личину, однако в душе стал новым, развитым существом, обретшим некую мудрость, – и больше Матери не принадлежал. Ни советом, ни порицанием, ни правилами, ни даже любовью не могла она одарить меня в будущем – я оценивал их, сравнивая с тем вкусом к низменной капитуляции и бесстыдному обладанию, что обнаружил в своей душе, в насыщающей силе того ливня, спуска и падения.»

Иэн Бэнкс «Песнь камня»

Обсудить у себя 0
Комментарии (4)

… не могла уснуть… такое со мной редко… т.к. сплю в обычное время не много...

Состояние было… тягуче-тоскливое… сложно переживаемое… я включила свет и записала в блокноте, что хочется встать на четвереньки… реветь и выть… потом пошла в ванну...

Зачем я это все сделала?.. Почему не просто осталась… наблюдать?...

мне казалось… что из этого ничего не способно больше родиться… замутится-забудется в сне...

и я все равно никуда не прорвусь… а так… в записи… в неживом статичном виде… как бы высушенном… оно даже больше сохранится для… анализа?... 

Но анализировать будто и нечего… правда есть вопросы… на ск наша психика и тело тоже… какая здесь взаимосвязь… полностью сросшиеся… или можно то «отрезать», то «дополнять»… что есть «Я»?… где здесь зерно «Я»… или «Я» в глобальном смысле и нет… течение природы...

Ничего не могу поделать… притягивает и такое видео… (вытесненная агрессия? )) )...

Он черен был, не чувствовал теней. 
Так черен, что не делался темней. 
Так черен, как полуночная мгла. 
Так черен, как внутри себя игла. 
Так черен, как деревья впереди. 
Как место между ребрами в груди. 
Как ямка под землею, где зерно. 
Я думаю: внутри у нас черно.

Иосиф Бродский

привыкнув ко всем безобразьям 
искал я их днем с фонарем 
но увы! все износились проказы 
не забыться мне ни на чем! 
и взор устремивши к бесплотным 
я тихо но твердо сказал: 
мир вовсе не рвотное – 
и мордой уткнулся в Обводный канал…

Алексей Крученых «Смерть художника»

Чтобы комментировать надо зарегистрироваться или если вы уже регистрировались войти в свой аккаунт.

Войти через социальные сети:

Инга
Инга
Была на сайте 3 мая в 20:29
Читателей: 2 Опыт: 0 Карма: 1
все 2 Мои друзья